«Суженый»: контаминация фольклорного и книжного
Рассмотрим реминисцентное поле повести М. Погодина «Суженый», уже привлекавшей внимание исследователей (Душечкина Е. В., Иезуитова Р. В.) [1]. Смыслообразующая роль фольклорного плана повести наряду с особо маркированным внелитературным обстоятельством – публикацией в январских номерах «Московского вестника» за 1828 год, актуализирующей святочную семантику, позволяют отнести ее к календарной прозе.
На наш взгляд, можно утверждать, что реминисцентный план повести инициирован уже названием произведения, отсылающим читателя к эстетике святочных гаданий, главной задачей которых становится угадывание девушкой своего будущего жениха. Именно святочный элемент повести составляет ее сюжетно-композиционную кульминацию: герой-протагонист Иван Гостинцев впервые появляется перед Дуняшей в момент, когда она в бане гадает на своего суженого. Фольклорный план повести поддерживается введением в нее трех подблюдных песен. Песенные тексты не подвергаются автором литературной обработке, что позволяет передать дух простонародной жизни, более точно воссоздать атмосферу святок и самого процесса гадания.
Вместе с тем сюжет, использованный Погодиным, был хорошо известен в литературе, можно даже вести речь о формирующемся в отечественной литературной традиции сюжетном топосе – «гадающая героиня». В этой связи представляется убедительным утверждение Р. В. Иезуитовой, что уместнее говорить не столько о фольклорных претекстах повести Погодина, сколько о влиянии на нее жанра баллады. В данном случае речь идет о балладе Жуковского «Светлана». Существенно, что «Светлана» точно так же была впервые опубликована именно в январском номере «Вестника Европы» за 1813 год, будучи приурочена к святочным гаданиям. Романтическая баллада, сохранившая связь с народным преданием, рождающим атмосферу таинственного и непостижимого, стала жанровым предшественником фантастической повести, существенно повлияв на сам способ контакта с читательским сознанием. Гипотеза о влиянии баллады на «страшную повесть» впервые была высказана Н. Коварским в работе 1926 года [2]. Жанр баллады оказал значительное воздействие на русскую романтическую прозу в целом, баллады «стали не просто арсеналом сюжетов и поэтических импульсов, они явились источниками формирования эпического мышления» [3]. Во многом этому способствовали устойчивые сюжетно-композиционные принципы построения романтической баллады: в ее основе лежало историческое событие или предание, как драматизированное произведение баллада предполагала действие, а также ей было свойственно обостренное ощущение времени. Острая сюжетность, необычность содержания, атмосфера чудесного, загадочность интриги, неожиданность финала, нередко мрачный колорит и трагическая тональность – все это оказалось близким повести 20-х годов [4].
Повесть «Суженый», сюжетно и тематически связанная со «Светланой» Жуковского, выявляет «потенции жанра “русской баллады” в повествовательной форме» [5]. Во многом этому способствует помещение известной балладной сюжетной схемы в точно выписанную бытовую среду, связанную с жизнью и нравами русского купечества. Главные герои – Иван Гостинцев, вышедший в приказчики мещанин, и купеческая дочь Дуня. Помимо изображения простонародной жизни именно купеческая среда, по замечанию Р.В. Иезуитовой, дает простор для изображения святочных гаданий, сохранившихся здесь во всей своей неприкосновенности [6].
Погодин ориентируется на «Светлану», обращаясь к подблюдной песне, которую Жуковский в обработанном виде включил в балладу. Однако прозаическая повесть дает возможность более подробно воссоздать те святочные гадания, которые в «Светлане» лишь упоминаются.
«Раз в крещенский вечерок // Девушки гадали: //За ворота башмачок, // Сняв с ноги, бросали; // Снег пололи; под окном // Слушали; кормили //Счетным курицу зерном; // … И над чашей пели в лад // Песенки подблюдны» [7],
ср.: «…у другой башмачок лег носком к воротам», «…принесли с насести курицу и рассыпали пшена по полу на столько кучек, сколько девушек было в комнате. Дунину кучку курица начала клевать прежде всех, все приступили к ней с поздравлениями, предрекая ей скорое замужество, и пропели ей следующую песню…» [8].
Много совпадений обнаруживается и при сопоставлении описания гадания Светланы и Дуни. Сходными оказываются не только приготовления к гаданию (белая скатерть, два прибора, зеркало), появление суженого (в зеркале темнеет, затем стук), ужин с будущим женихом, но и состояние героинь: «ни жива ни мертва», «почти без памяти», «со страхом и трепетом», «колени подгибаются», «могильная тишина» – так ожидает своего суженого Дуня. Ср. настроение Светланы в балладе: «С тайной робостью она// В зеркало глядится»; «робость в ней волнует грудь», «страх туманит очи», «занялся от страха дух», «мертвое молчанье» [9]. Обряд гадания Погодиным максимально детализирован и дополнен большим количеством новых элементов.
Таким образом, можно с уверенностью утверждать, что баллада Жуковского в качестве претекста организует рассматриваемую повесть Погодина (сюжет «Светланы» и повести «Суженый» обнаруживают сходную сюжетную схему вплоть до счастливой развязки), при этом балладный материал существенно трансформирован не только на уровне описания, но и на уровне заимствуемого сюжета, делающего иной, чуждый балладе поворот. К фантастическим событиям баллады, генетически восходящим к фольклору, не применим рационалистический взгляд, в то время как автор «Суженого» именно находчивостью и умом главного героя объясняет случившееся [10]. Подобный поворот отсылает к аналогичному сюжету, разработанному еще в XVII веке, а именно к «Повести о Фроле Скобееве». Сравнение двух повестей позволяет обнаружить большое количество совпадений. Так, оба героя ставят своей целью заполучить себе в невесты богатых и знатных девушек, будучи при этом представителями более низкого сословия. В обеих повестях основное действие разворачивается во время Святок, а кульминация – в момент гадания. Осуществление задуманного героями плана становится возможным лишь благодаря содействию нянек Аннушки и Дуни. Схожей оказывается и развязка повестей – оба героя добиваются, хоть и разными путями, своей цели. Но принципиальным моментом становится различие в характере главных героев. В повести XVII века Фрол Скобеев предстает мошенником, которому ничего не стоит обмануть и шантажом добиться желаемого, при этом симптоматично, что авторское сознание не развенчивает героя-плута, а восхищается его предприимчивостью, «почет» ожидает в финале и предавшую, казалось бы, свою воспитанницу мамку. Напротив, Иван Гостинцев – образцовый работник, вышедший в приказчики благодаря своему уму и трудолюбию, повествователь буквально идеализирует героя, наделяя его всевозможными заслугами. Тем не менее, нельзя полностью герою отказывать в авантюризме, в его характере все еще присутствуют черты, напоминающие о плутовской натуре Фрола Скобеева. Но в то же время он отчетливо осознает пределы своей активности, не переступает грань, сохраняя благочестие. Следует заметить, что разную роль выполняют и няни девушек: в «Суженом» Дунина няня оказывается случайным соучастником, в то время как Аннушкина няня дважды ее обманывает, фактически становясь главным действующим лицом в задуманном Фролом предприятии.
По замечанию же Е. В. Душечкиной, более вероятно, что источником «Суженого» является не «Повесть о Фроле Скобееве», впервые опубликованная лишь в 1853 году в журнале «Москвитянин», а повесть И. Новикова «Новгородских девушек святочный вечер, сыгранный в Москве свадебным», являющийся литературной переделкой «Фрола Скобеева» [11]. На знакомство с повестью Новикова указывает и имя главного героя повести, Иван Гостинцев, отсылающее к названию его сборника: «Похождения Ивана, гостиного сына и другие повести и скаски». В отличие от повести XVII века, в тексте Новикова, как и Погодина, описывается жизнь героев с младенчества, оба они имеют биографию. Новиков существенно расширяет повествовательную ткань повести за счет разного рода подробностей, но в целом следует за сюжетно-фабульной структурой оригинала. Особое внимание автор уделяет мотивировке столь неправдоподобного на первый взгляд происшествия, в отличие от «Повести о Фроле Скобееве», где никто не подозревает героя в обмане. Изменение претерпевает и образ героини. Грунюшка с самого начала становится соучастницей Селуяна Сальникова, занимая отчетливо выраженную позицию: она влюбляется в Селуяна и по собственному желанию идет с ним под венец. Возможно, и в этом повесть Погодина ориентирована на повесть-посредницу: ведь в финале повести Дуня влюбляется в Ивана Гостинцева и с радостью соглашается выйти за него замуж.
Итак, в повести Погодина «Суженый» следует выделить три основных реминисцентных пласта. В первую очередь, фольклорный, представленный традиционным сюжетом святочных гаданий и подблюдными песнями. Введение детально описанных гаданий, свадебных подблюдных песен создают колорит русской народной жизни. Обращение же к балладе Жуковского «Светлана» является не только приметой времени, но и своего рода удалением от фантастической основы, представленной в балладе. В то же время атмосфера чудесного, загадочного создается во многом благодаря отсылке к «Светлане». Герой «Суженого» не верит в гадание и провидение, его судьба в его руках, поэтому Иван Гостинцев рационалистически подходит к решению поставленной им задачи. Этим он наиболее похож с Фролом Скобеевым и Селуяном Сальниковым. Тема судьбы трансформируется в повести Погодина: “суженый” Иван Гостинцев оказывается в действительности таковым лишь благодаря своим силам, «фатализм разрушается верой в практическую смекалку» [12].
Нетрудно заметить, что основой повести Погодина стал уже известный, разработанный в литературе, сюжет. По всей видимости, такая работа с устойчивыми сюжетными и мотивными блоками отвечала авторским задачам. Погодин апеллирует к сюжетным моделям, лежащим на поверхности, вычленение которых не составляет труда, что позволяет говорить о сознательном обращении автора к столь традиционным текстам. Благодаря включению широко известных фольклорных и литературных сюжетов, автор активизирует саму «толщу» русской культуры, обозначая, таким образом, территорию общего знания. В повести Погодина вычленяются некие константы культуры, вошедшие в сферу национального сознания, как на уровне фольклора, так и литературной традиции. Принципиальным для Погодина становится обращение к общим истокам, актуализация национальной самобытности как основы становящейся русской прозы.
[1] Душечкина Е.В.Русский святочный рассказ: становление жанра. – СПБ, 1995. – С. 103-112. Иезуитова Р.В. Литература второй половиы 1820-1830-х годов и фольклор// Русская литература и фольклор. Первая половина XIX века. – Л., 1976. –С.85-143.
[2] Коварский Н. Ранний Марлинский// «Младоформалисты»: Русская проза. – СПб, 2007. – С. 69.
[3] Троицкий В.Ю. Значение поэзии Жуковского в развитии русской романтической прозы // Жуковский и литература конца XVIII-XIX в. – М., 1988. – С. 201.
[4] Измайлов Н. В. Фантастическая повесть// Русская повесть XIX века: История и проблематика жанра. Л., 1973. С. 137.
[5] Иезуитова Р.В. Литература второй половины 1820-1830-х годов и фольклор// Русская литература и фольклор первой половины XIX века. – Л., 1976. – С.135.
[6] Там же. С.136.
[7] Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. – Т. 3. Баллады / Сост. и ред. Н.Ж. Ветшева, Э.М. Жилякова. – М.,2008. – С.31.
[8] Погодин М. Повести. Драма. М., 1984. – С. 193.
[9]Жуковский В.А. Полн. собр. соч. Т. 3. - С. 33.
[10]Иезуитова Р.В. Пути развития романтической повести// Русская повесть XIX века: История и проблематика жанра. Л., 1973. С. 84.
[11]Душечкина Е.В.Русский святочный рассказ: становление жанра. – СПБ, 1995. – С. 106.
[12]Там же. С. 111.
