на Спасской дурацкие эскалаторы

Мою (теперь уже не только мою) статью о рассказе Лескова “Бесстыдник” привели в надлежащий формат…. Раздел “содержание” был не заполнен, дополнила…

Надеюсь, заработаю хотя бы 15 баллов по этому заданию… Но это уже так, корыстные помыслы, а вообще довольна, что дело по изучению и “популяризации” замечательного писателя Н. С. Лескова продвигается!

Из книги Н. А. Бердяева «О России и русской философской культуре».

«Русский народ есть в высшей степени поляризованный народ, он есть совме¬щение противоположностей. Им можно очароваться и разочароваться, от него всегда можно ждать неожиданностей, он в высшей степени способен внушать к себе cильную любовь и сильную ненависть».

«Два противоположных начала легли в основу формаций русской души: природная, языческая дионисическая стихия и аскетически-монашеское православие. Можно открыть противоположные свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность; жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мягкость; обрядоверие и искание правды; индивидуализм, обостренное сознание личности и безличный коллективизм; национализм, самохвальство и универсализм, всечеловечность; эсхатологически-мессианская религиозность и внешнее благочестие; искание Бога и воинствующее безбожие; смирение и наглость; рабство и бунт».

ОТБОРНОЕ ЗЕРНО
(Краткая трилогия в просонке)
1884 год

Новогодняя ночь, вагон, автор-рассказчик по обыкновению «поверяет свою совесть» за истекший год (с.57):
«Делаю я это сразу за целый год, но зато аккуратно всякий раз остаюсь собою всесторонне недоволен. В нынешний раз мое обычное неудовольствие осложнилось еще и досадами на других – особенно на князя Бисмарка за его неуважительные отзывы о моих соотечественниках и за его недобрые на наш счёт предсказания. Его железная грубость позволила ему прямо и без застенчивости сказать, что России, по его мнению, только и остаётся “погибнуть”. Как, за что “погибнуть”?! И пошло думаться и выходить: будто как и есть за что, - будто как и не за что? А кругом меня всё спит».

Один из двоих вошедших с платформы у маленького городка пассажиров, «у которого был старый подержанный баритон - голос, приличный, так сказать, большому акционеру или не меньше как тайному советнику, явно разрабатывающему какие-нибудь естественные богатства страны» (с.58):
«Случай этот может вам показать, что наш самобытный русский гений, который вы отрицаете, - вовсе не вздор. Пускай там говорят, что мы и Рассея, и что у нас везде разлад да разлад, но на самом-то деле, кто умеет наблюдать явления беспристрастно, тот и в этом разладе должен усмотреть нечто чрезвычайно круговое, или, так сказать, по-вашему, “социабельное”. Бисмарк где-то сказал раз, что России будто «остаётся только погибнуть», а газетные звонари это подхватили, и звонят, и звонят… А вы не слушайте этого звона, а вникайте в дела, как они на самом деле делаются, так вы и увидите, что мы умеем спасаться от бед, как никто другой не умеет, и что нам действительно не страшны многие такие положения, которые и самому господину Бисмарку в голову, может быть, не приходили, а других людей, не имеющих нашего крепкого закала, просто раздавили бы».

На выставке, ресторан, «барин» объясняет, почему не продает удивительную пшеницу иностранцам (с. 62):
«Как это - иностранцам-то?.. Э, нет, батюшка, нет, - не продам! Нет, батюшка, и так у нас уже много этого несчастного разлада слова с делом. Что в самом деле баловаться? Зачем нам иностранцы? Если мы люди истинно русские, то мы и должны поддержать своих, истинно русских торговцев, а не чужих. Пусть у меня купит наш истинно русский купец, - я ему продам, и охотно продам.  Даже своему, православному человеку уступлю против того, что предлагают иностранцы, - но пусть истинно русский наживает».

Та же ситуация, «барин» рассказывает о продаже и о купце, который купил пшеницу, потом показывает договор (с. 63):
«Собственно говоря - и то продешевил, но по крайней мере пусть пойдёт своему брату, русскому. Французы и англичанин из себя выходят - злятся, а я очень рад. Чёрт с ними, пусть не распускают вздоров, что у нас своего патриотизма нет. Пойдёмте, я вас познакомлю с моим покупателем. Оригинальный в своём роде субъект: из настоящих простых, истинно русских людей в купцы вышел и теперь страшно богат и всё на храмы жертвует, но при случае не прочь и покутить».
«А пока вот пробежите наше условие - полюбуйтесь, как всё обстоятельно. Я, батюшка, ведь иначе не иду, как нотариальным порядком. Да-а-с, с нашими русачками надо всё крепко делать, и иначе нельзя, как хорошенько его “обовязать”, а потом уж и тремтете с ним пить».

«Баритон» комментирует ситуацию обмана «барином» купца (с. 68):
«Это довольно любопытно. Представьте вы себе, что как ни смел и
находчив был сейчас мною вам описанный дворянин, с которым никому не дай бог в делах встретиться, но купец, которого он так беспощадно надул и запутал, оказался ещё его находчивее и смелее. Какой-нибудь вертопрах-чужеземец увидал бы тут всего два выхода: или обратиться к суду, или сделать из этого - чёрт возьми - вопрос крови. Но наш простой, ясный русский ум нашёл ещё одно измерение и такой выход, при котором и до суда не доходили, и не ссорились, и даже ничего не потеряли, а напротив - все свою невинность соблюли, и все себе капиталы приобрели. <…> Из такой возмутительной, предательской и вообще гадкой истории, которая какого хотите, любого западника вконец бы разорила, - наш православный пузатый купчина вышел молодцом и даже нажил этим большие деньги и, что всего важнее, - он, сударь, общественное дело сделал: он многих истинно несчастных людей поддержал, поправил и, так сказать, устроил для многих благоденствие».

«Баритон» продолжает свой рассказ (с. 68):
«Иностранцам такое отборное зерно нельзя было продавать, потому что,
во-первых, они не нашли бы способа, как с покупкою справиться, и завели бы судебный скандал, а во-вторых, у них у всех водятся консулы и посольства, которые не соблюдают правила невмешательства наших дипломатов и готовы вступать за своего во всякие мелочи. С иностранцами могла бы выйти прескверная история, и барин, стоя на почве, понимал, что русское изобретение только один русский же национальный гений и может преодолеть. Потому отборное зерно и было продано своему единоверцу».

«Фальцет» предполагает, что купец бежал за границу, на что «баритон» отвечает (с. 72):
«Вовсе не бежал. Чего истинный русский человек побежит за границу? Это не в его правилах, да он и никакого другого языка, кроме русского, не знает. Никуда он не бежал».

«Баритон» о русском мужике (с. 73):
«Мужик, к помощи которого обратился купец, был, как всякий русский мужик, «с вида сер, но ум у него не чёрт съел».

«Баритон» об условии страховки, по которому при перевозке груза по воде необходимо присутствие лоцмана (с. 74):
«Взято это, конечно, с иностранных примеров, без надлежащего внимания к нашей беспримерной оригинальности и непосредственности. Заводили у нас страховые операции господа иностранцы и думали, что их Рейн или Дунай - это все равно что наши Свирь или Волга, и что их лоцман и наш - это опять одно и то же. Ну нет, брат, - извини!»

Купец, «кручинная голова», пришел за помощью к «большому человеку», «благочестивому мужику» Ивану Петрову и рассказал свое «горе», тот обдумал это и сказал (с. 76):
«Я твоё дело всё обдумал. Пособить тебе от твоих обязательств - действительно надо, потому что своего русского человека грешно чужанам выдать, и как тебя избавить - это есть в наших руках, но только есть у нас одна своя мирская причина, которая здесь к тому не позволяет».

Заключительный диалог «фальцета» и «баритона» об отношении к Бисмарку и о том, кто есть такие русские (78-79):
- Там есть акционеры и русские.
- Да, которые с немцами знаются да всему заграничному удивляются и
Бисмарка хвалят.
- А вы его не хвалите.
- Боже меня сохрани! Он уже стал проповедовать, что мы, русские, будто
“через меру своею глупостию злоупотреблять начали”, - так пусть его и знает, как мы глупы-то; а я его и знать не хочу.
- Это чёрт знает что такое!
- А что именно?
- Вот то, что вы мне рассказывали.
Фальцет расхохотался и добавил:
- Нет, я вас решительно не понимаю.
- Представьте, а я вас тоже не понимаю.
- Да, если бы нас слушал кто-нибудь сторонний человек, который бы нас
не знал, то он бы непременно вправе был о нас подумать, что мы или плуты, или дураки.
- Очень может быть, но только он этим доказал бы свое собственное
легкомыслие, потому что мы и не плуты и не дураки.
- Да, если это так, то, пожалуй, мы и сами не знаем, кто мы такие.
- Ну отчего же не знать. Что до меня касается, то я отлично знаю, что мы просто благополучные россияне, возвращающиеся с ингерманландских болот к себе домой, - на тёплые полати, ко щам, да к бабам… А кстати, вот и наша станция.

НЕСМЕРТЕЛЬНЫЙ ГОЛОВАН
(ИЗ РАССКАЗОВ О ТРЕХ ПРАВЕДНИКАХ)
1880 год

Эпизод, когда людей стала поражать язва, а Голован, не боясь заболеть, помогал страдающим (с.233):
«Потерянный аптекарем безоар-камень был у Голована. Как он ему достался - это было неизвестно. Полагали, что Голован нес сливки аптекарю для “обыденной мази” и увидал этот камень и утаил его. Честно это или не честно было произвести такую утайку, про то строгой критики не было, да и быть не должно. Если не грех взять и утаить съедомое, потому что съедомое бог всем дарствует, то тем паче не предосудительно взять целебное вещество, если оно дано к общему спасению. Так у нас судят - так и я
сказываю. Голован же, утаив аптекарев камень, поступил с ним великодушно, пустив его на общую пользу всего рода христианского».

Молва приписывала Головану возможности волшебника, он помогал окружающим в некоторых ситуациях (давал советы, лечил), а об остальных его «возможностях» и о «народной деликатности» говорится так (с. 238):
«Мог Голован сделать и все прочее, что только человеку надо, но на остальное у него перед богом был зарок дан за то, чтобы пупырух остановился. Тогда он это кровью своею подтвердил и держал
крепко-накрепко. Зато его и бог любил и миловал, а деликатный в своих чувствах народ никогда не просил Голована о чем не надобно. По народному этикету это так у нас принято».

Об астрономе Антоне, с которым водил дружбу Голован, тем самым приводя окружающих в недоумение (с. 239-240):
«Ему это могли бы простить, если бы он был ученый или, по крайней мере, немец, но как он был простой русский человек - его долго отучали, не раз доставали шестами и бросали навозом и дохлой кошкой, но он ничему не внимал и даже не замечал, как его тычут. <…> Человек он был тихий и очень честный, но вольнодумец; уверял, что земля вертится и что мы бываем на ней вниз головами. За эту последнюю очевидную несообразность Антон был бит и признан дурачком, а потом, как дурачок, стал пользоваться свободою мышления, составляющего привилегию этого выгодного у нас звания, и заходил до невероятного».

Финал рассказа. Рассказчик посещает родные места и заезжает к дяде, «совестному судье» (с. 255):
«Дяде всего более нравилось подводить меня к казусам, в которых его судейская практика обнаруживала «народную глупость». Помню роскошный, теплый вечер, который мы провели с дядею в орловском “губернаторском” саду, занимаясь, признаться сказать, уже значительно утомившим меня спором о свойствах и качествах русского народа. Я несправедливо утверждал, что народ очень умен, а дядя, может быть, еще несправедливее настаивал, что народ очень глуп, что он совершенно не имеет понятий о законе, о собственности и вообще народ азият, который может удивить кого угодно своею дикостью».

Дядя рассказчика о русских в разговоре, где речь идет о том, что никаких документов о продаже раньше не делали, а только в тетради записывали, а теперь ни у кого «прав» на землю нет (после пожара) (с. 256):
«- А зачем все это они делали? – говорил дядя. – Потому-с, что это не обыкновенный народ, для которого хороши и нужны обеспечивающие право государственные учреждения, а это номады, орда, осевшая, но еще сама себя не сознающая».

Слова рассказчика о его бабушке, которую он заехал навестить (с. 258):
«Войдя в дворянский круг, она уступила многим его требованиям и даже позволяла звать себя Александрой Васильевной, тогда как ее настоящее имя было Акилина, но думала всегда простонародно и даже без намерения, конечно, удержала некую простонародность в речи. Она говорила «ехтот» вместо «этот», считала слово «мораль» оскорбительным и никак не могла выговорить «бухгалтер». Зато она не позволила никаким модным давлениям поколебать в себе веру в народный смысл и сама не расставалась с этим смыслом. Была хорошая женщина и настоящая русская барыня; превосходно вела дом и умела принять всякого, начиная с императора Александра I и до Ивана Ивановича Андросова. Читать ничего не читала, кроме детских писем, но любила обновление ума в беседах, и для того «требовала людей к разговору. В этом роде собеседником ее был бурмистр Михайло Лебедев, буфетчик Василий, старший повар Клим и ключница Маланья. Разговоры всегда были не пустые, а к делу и к пользе, - разбиралось, отчего на девку Феклушку мораль пущена или зачем мальчик Гришка мачехой не доволен».

Слова бабушки рассказчика о том, что раньше сделки заключались на вере людей друг другу (с.259):
«…отчего вас это удивляет, что наши люди тогда купчих крепостей избегали, а просто продажи в тетрадки писали? Этого еще и впереди много откроется. Приказных боялись, а своим людям верили, и все тут».

Бабушка рассказчика передает слова отца Петра о русских людях и Головане (с. 260):
«И бабушка мне рассказала, как отец Петр незадолго перед своей кончиною говорил ей, какие люди на Руси бывают неимоверные и что покойный Голован был девственник».

ИНЖЕНЕРЫ – БЕССРЕБРЕНИКИ
1887 год

Фермор в Варшаве среди инженеров, разочаровался в людях, его письмо к родственнику (с.1 ):
«Жизнь меня обманула! - рассуждал он и так написал в письме к своему родственнику. - Я догадываюсь, что у нас честно жить очень трудно и даже невозможно. Напрасно нам в таком случае представляют примеры из жизни чужих народов. У других выгодно быть честным, а у нас нет. У нас с умом и с честностью обходятся несравненно суровее и беспощаднее, чем с бездарностью и с искательством. У нас с честностью можно только страдать и пресмыкаться. <…> Я не вижу смысла жить в том ужасном сознании, что чести и настоящему благородству нет места в русской жизни… Этого никто один исправить не может, а при этом честно жить невозможно…»

ЖЕЛЕЗНАЯ ВОЛЯ
1876 год

Первые строки рассказа (с.263):
«Мы во всю мочь спорили, очень сильно напирая на то, что у немцев железная воля, а у нас ее нет - и что потому нам, слабовольным людям, с немцами опасно спорить - и едва ли можно справиться».

Ответ старика Федора Афанасьевича Вочнева на опасение спорящих в том, что немцы русских «вздуют», если между ними «будет столкновение» (с.264):
«Полноте, пожалуйста: не так-то это просто нас вздуть».

Ответ Вочнева на слова собеседников о том, что «кроме авоськи с небоськой» русским надеяться не на что (с.264):
«Пускай и так, - только опять: зачем же так пренебрегать авоськой с небоськой? Нехорошо, воля ваша, нехорошо. Во-первых, они очень добрые и теплые русские ребята, способные кинуться, когда надобно, и в огонь и в воду, а это чего-нибудь да стоит в наше практическое время».

Спорщики: «Да, только не в деле с немцами». Вочнев в ответ на это вспоминает слова «одного русского генерала» (с264.):
«Нет-с: именно в деле с немцем, который без расчета шагу не ступит и, как говорят, без инструмента с кровати не свалится; а во-вторых, не слишком ли вы много уже придаете значения воле и расчетам? Мне при этом всегда вспоминаются довольно циничные, но справедливые слова одного русского генерала, который говорил про немцев: какая беда, что они умно рассчитывают, а мы им такую глупость подведем, что они и рта разинуть не успеют, чтобы понять ее. И впрямь, господа; нельзя же совсем на это не понадеяться».

Слова Вочнего, раздраженного постоянными рассуждениями о немецком «железе» и опасением, что немцы русских «поедом поедят» (с.264):
«Да что это вы, господа, совсем ума, что ли, рехнулись? Ну, железные они, так и железные, а мы тесто простое, мягкое, сырое, непропеченное тесто, - ну, а вы бы вспомнили, что и тесто в массе топором не разрубишь, а, пожалуй, еще и топор там потеряешь».

Вочнев как аргумент в пользу русской стойкости приводит слова англичанина о непобедимости русского народа (с.265):
«На мой взгляд, не глупее вас был тот англичанин, который, выслушав содержание «Мертвых душ» Гоголя, воскликнул: «О, этот народ неодолим». – «Почему же?» - говорят. Он только удивился и отвечал: «Да неужто кто-нибудь может надеяться победить такой народ, из которого мог произойти такой подлец, как Чичиков».

Слова Вочнева о русских перед началом его рассказа, которым он хочет подтвердить достоверность своих слов (с.265):
«…я не хвалю моих земляков и не порицаю их, а только говорю вам, что они себя отстоят, - и умом ли, глупостью ли, в обиду не дадутся»…

Немец Пекторалис удивляется на то, что Вочнев «угадывает» положение его дел и его планы (он твердо решил не женится на любимой девушке, у которой тоже железная воля, до тех пор, пока у него не будет три тысячи талеров) и ироничный ответ на это удивление Вочнева (с.277):
«Однако как это, на ваш русский характер, разве возможно»?
«Ну что, мол, еще там про наш русский характер: где уже нам с вами за одним столом чай пить, когда мы по-вашему морщиться не умеем».

Для экономии Гуго Пекторалис решил купить лошадь и пришел для этого к Дмитрию Ерофеичу, помещику средней руки, конозаводчику, который как никто на свете умел «обмануть конем», и сказал, что он ему полностью доверяет в выборе и никогда не пожалуется на выбранного Дмитрием Ерофеичем коня. Между ними завязался разговор, в ходе которого коснулись «железной воли» немца, на что помещик посетовал на отсутствие собственной воли к тому, чтобы не обманывать: «Ну, молодец, если так, а у меня, брат, вот воли-то совсем нет. Много раз я решался, дай стану со всеми честно поступать, но все никак не выдержу. Что ты будешь делать - и попу на духу после каюсь, да уже не воротишь. А у вас, у лютеран, ведь совсем и не каются?». Пекторалис говорит, что у них «богу каются». На что Дмитрий Ерофеич отвечает (с.286):
«Ишь какая воля: и не божатся и не каются! Да, впрочем, у вас и попов нет и святых нет; ну, да вам их и взять негде, все святые-то русские».

Пекторалис построил свою механическую фабрику, на месте, часть которого находится в долгосрочной аренде мещанина Сафроныча, имеющего здесь маленький чугунный заводик. Этот Сафроныч, «со своим дрянным народом и еще более дрянным хозяйством мешал и не мог не мешать стройному хозяйству Пекторалиса», и покидать это место ни при каких условиях не соглашался, а имея такого конкуретна все больше разорялся. На советы окружающих все же уйти, Сафроныч отвечал, что его знакомый приказный Жига успокаивал его уверенностью в том, что они немца «сиденьем передавят» и он ими «подавится», а для достоверности приводил «умные суждения» Жиги о природе русского человека (с.300):
“Непременно подавится. Жига это умно судил: мы, говорит; люди русские - с головы костисты, а снизу мясисты. Это не то что немецкая колбаса, ту всю можно сжевать, а от нас все что-нибудь останется».

Сафроныч, при разговоре о железной воле Пекторалиса (с. 321)
«Не дай бог этакой воли человеку, особенно нашему брату русскому, - задавит».

Слова отца Флафиана в поддержку дьякона Саввы в адрес немца Пекторалиса на поминка Сафроныча (дьякон Савва сказал Пекторалису: «Зачем ты, брат Гуго Карлович, все с нами споришь и волю свою
показываешь? Это нехорошо»…) (с.336):
«Нехорошо, матинька, нехорошо; за это тебя бог накажет. Бог за русских всегда наказывает».

Поэтика Н. С. Лескова: «русские глазами русских» как художественный прием.К постановке проблемы.

В связи с темой моей магистерской диссертации «Поэтика Н. С. Лескова: «русские глазами русских» (история художественного приема)» стало необходимым обратиться к теоретическому литературоведению и выяснить, что наука о литературе понимает под «художественным приемом».
Первыми, кто стал использовать «художественный прием» как термин литературоведения, были формалисты. Наиболее глубоко суть этого понятия раскрыл Виктор Борисович Шкловский в статье «Искусство как прием», опубликованной в 1917 году. В этой работе Шкловский определяет «прием» как то, что делает произведение художественным: «… вещами художественными…, в тесном смысле, мы будем называть вещи, которые были созданы особыми приемами, цель которых состояла в том, чтобы эти вещи по возможности наверняка воспринимались, как художественные». Поэтический или художественный образ (в данной статье это понятия синонимичные) Шкловский рассматривает как «один из способов создания наибольшего впечатления». Под таким углом зрения становится возможным сближение образа и приема на уровне их задач, которые они выполняют в произведении, но вместе с тем образ создается с помощью приема. «Как способ, он [образ] равен по задаче другим приемам поэтического языка, равен параллелизму простому и отрицательному, равен сравнению, повторению, симметрии, гиперболе, равен вообще тому, что принято называть фигурой, равен всем этим способам увеличения ощущения вещи (вещами могут быть и слова, или даже звуки самого произведения)…». Так, и образ, и прием используются автором с определенной целью – для усиления впечатления, для увеличения ощущения предмета изображения, но именно прием делает художественное произведение художественным.
Другим ключевым для формализма понятием, сформулированным в этой статье, стал «прием остранения», главной целью которого, по мнению Шкловского, является выведение вещи (в широком значении этого слова) из автоматизма ее восприятия. Шкловский пишет: «…для того, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством. Целью искусства является дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание; приемом искусства является прием „остранения“ вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелен и должен быть продлен; искусство есть способ пережить деланье вещи, а сделанное в искусстве не важно». Таким образом, в концепции Шкловского прием «остранения» становится глобальным, центральным для искусства, цель которого заключается в том, чтобы сделать возможным пережить процесс создания произведения, в терминологии Шкловского «вещи».
Размышляя о смысле и значении идей Шкловского, литературовед Виктор Эрлих, автор книги «Русский формализм: история и теория», вышедшей на русском языке в 1996 году, писал в рамках концепции формалистов: «Задача художника – противостоять… засилию рутины, укоренившейся привычке. Вырывая объект из привычного контекста, соединяя несоединимые понятия, поэт наносит… решающий удар по языковым штампам и по сопряженным с ними стандартным реакциям, заставляет нас отчетливее осознать вещи в их ощутимости. Акт творческой деформации возвращает остроту нашему восприятию [особо подчеркнуть], создавая фактуру окружающего мира». Целью приема «остранения» у формалистов и является «возвращение остроты восприятия».
Писателем, в текстах которого прием остранения наиболее очевиден, Шкловский называет Толстого и приводит несколько ярких примеров. Например, из повести Толстого «Холстомер», где действительность описывается и интерпретируется с точки зрения лошади. В связи с этим австрийский культуролог и литературовед Ханзен – Лёве пишет: «Первым толчком к созданию теории остранения для Шкловского послужила… поэтика Льва Толстого, для которой характерно особенно широкое и утонченное использование смещенной точки зрения или суженного поля зрения рассказчика или героя». Таким образом, через смещение точки зрения, через деформацию привычного, автоматизированного восприятия, прием остранения и может достичь своей цели, то есть заставить «почувствовать вещь». Отсюда возникают основные эффекты остранения, которые отмечает Ханзен – Лёве, это эффект неожиданности и эффект новизны.
Термин прием использовали и другие формалисты. Например, Юрий Николаевич Тынянов в своих работах значительно расширил понимание художественного приема. В статье «Достоевский и Гоголь (к теории пародии)» 1921 года он называет несколько приемов характерных для названных писателей. У Гоголя основной прием в «живописании людей» - прием маски, который своеобразным образом использует Достоевский. А один из приемов Достоевского – «введение литературы в обиход действующих лиц»: «Достоевский настойчиво вводит литературу в свои произведения; редко действующие лица не говорят о литературе. Здесь, конечно, очень удобный пародический прием: достаточно определенному действующему лицу высказать литературное мнение, чтобы оно приняло окраску его мнения; если лицо комическое, то и мнение будет комическим».
Размышляя над противоречиями, заложенными в теории формалистов и во многом полемизируя с ними, Лев Семенович Выготский в одной из глав его книги «Психология искусства» 1922 года, настаивал на том, что в произведении важна не только форма, на чем твердо стояли формалисты, но не меньшее значение имеет его содержание и предмет, а искусство, по мнению Выгодского, не может быть всего лишь «приемом, который служит сам себе целью», как утверждали представители формальной школы. Не вдаваясь в суть полемики, отмечу лишь важное, на мой взгляд, замечание Выготского о том, что «у приема искусства оказывается своя цель, которой он всецело определяется» и «всякий прием… получает смысл и значение в зависимости от того общего задания, которому он подчинен».
Оправданным и даже необходимым в изучении этого вопроса, на наш взгляд, является обращение к литературным энциклопедиям и словарям, так как в справочной литературе дается обобщенное, устоявшееся понимание того или иного термина, понятия или явления, сформировавшееся в определенное время.
В «Словаре литературных терминов» в 2 томах 1925 года статья «прием», составленная Яковом Осиповичем Зунделовичем, обширна и интересна. Приведу кратко основные положения: «Выдвигаемое с особой настойчивостью «формальной школой» (см.) понятие «прием» обнимает все те средства и ходы, которыми поэт пользуется при «устроении» (композиции) своего произведения. Исходя из того неоспоримого факта, что поэтическое произведение представляет собою организованное целое, где значимость отдельных моментов определяется, как взаимонаправленностью частей, так и общей направленностью целого, — следует признать вполне правомерным применение понятия «прием» в литературных исследованиях. <…> Значение свое с исчерпывающей полнотой отдельный прием приобретает лишь на фоне целого, но это целое нельзя в таком случае рассматривать, как сумму приемов. <…> Изучение приемов должно… производиться не в общей схематической форме, не безотносительно к личности отдельных поэтов, а исключительно в применении к отдельной творческой личности. <…> Приемами в указанном смысле слова являются, следовательно, и чисто формальные моменты произведения, и так называемое содержание его — рассуждения героев, их переживания, раздумья самого автора и т. д.». Далее помещена статья «Сон, как литературный прием», в которой на примере разнообразных текстов выводятся цели применения этого приема (приема «сон»), среди них, например, «рамка литературного произведения», «форма основного сюжета», «изобразительный эффект», «изложение мировоззрения» и другие.
Статья «прием» в литературной энциклопедии в 11 томах 1929-1939 годов отличается удивительными, но вполне понятными, краткостью и сухостью формулировки:
ПРИЕМ — термин, введенный формалистами (Шкловский В., Искусство как прием) для обозначения всей совокупности средств, с помощью которых создается остранение (см.) вещей, затрудненность формы, увеличивающие трудность и долготу восприятия. О методологической сущности формулировки «искусство — прием», противопоставлявшей искусство как особую форму выражения марксистскому пониманию искусства как особой форме мышления, см. «Методы домарксистского литературоведения», гл. «Формалисты».
В словаре «Поэтика. Словарь актуальных терминов и понятий», вышедшем в 2008 году, отмечается двойственность истолкования термина формалистами: «Истолкование термина П. в работах формалистов отличается двойственностью, восходя, как заметил О. А. Ханзен – Лёве, с одной стороны, к аристотелевской поэтике» - П. в «узком» смысле слова (ср. у Шкловского: «… прием поэтического языка <…> равен параллелизму простому и отрицательному, равен сравнению, повторению, симметрии, гиперболе, равен вообще тому, что принято называть фигурой, равен всем этим способам увеличения ощущения вещи…»). С другой же стороны, наследуя «сократической традиции нового (переоценивающего) взгляда на привычные вещи» (Ханзен-Леве) формалистское понятие П. соотносимо с одной из важнейших философем эстетической деятельности вообще (способ «вывода вещи из автоматизма восприятия» Шкловский), в этом случае понятие П. оказывается до некоторой степени синонимичным важнейшему положению раннеформалистской теории об остранении».
Наиболее полным, а так же соответствующим специфике произведений Лескова, нам кажется определение приема в словаре 1925 года. Таким образом, под художественным приемом мы будем понимать средство или ход, используемый писателем при создании произведения для наиболее действенного воплощения своего творческого замысла. При этом важно, как писал Выгодский, что у приема есть своя цель, которой он определяется и которая подчинена общему заданию произведения.
Что же позволяет говорить о суждениях русских героев Лескова о своих соотечественниках, о России и ее быте как о художественном приеме, названном «русские глазами русских»? Ранее это явление было принято рассматривать в составе национальной проблематики творчества писателя, но подробный анализ произведений Лескова позволяет судить об этом именно как о приеме. Во-первых, подобные «суждения» русских частотны в текстах писателя, во-вторых, они имеют определенную структуру, в-третьих, очевидно, что взаимодействие разных, часто полемичных, точек зрения героев на русских и Россию, для композиции, общего смысла и восприятия произведений Лескова имеет существенное значение, поэтому этот прием может быть рассмотрен как элемент поэтики писателя.

Товарисчи по несчастью! У кого есть какие-нибудь материалы по теории художественного приема, делитесь, очень надо!!!!!

мою статью про Лесковского “Бесстыдника” еще и к удалению предложили…

что это вообще такое (((((((((((((((((

я не понимаю, почему не работают ссылки… очень зла и раздражена… :((((

Мария Александровна, надеюсь, вы разберетесь…

Сделала следующее:

1. немного отредактировала статью о Лескове: в список рассказов добавила рассказ “Бесстыдник”

http://ru.wikipedia.org/wiki/Лесков_Николай_Семёнович

2. Создала страницу об этом рассказе

http://ru.wikipedia.org/wiki/«Бесстыдник»

они шумные, узкие, медленные и какие-то алюминиевые….